Проблемы религии

на основе инстинктов предлагается контролировать на основании правил, идущих из некоторого понимания духовной природы души и ее духовного Источника.

6. Каждая религиозная форма обычно предлагается исторически некоей выдающейся личностью, почитаемой в этой религии наивысшим авторитетом, которому обычно приписывают непосредственную осознанную связь с Источником, огромные таланты, обычно превышающие те, свойственные другим людям, и поведение, в большей степени основанное на фундаментальной природе души, скорее чем на природе тела.

7. Такое поведение основателя религии считается угодным самому Источнику и ставится в пример всем последователям этой религиозной формы.

8. Заявляется, что такая организация своего поведения, приближает последователя и к пониманию природы души и самого Источника ее, и тем самым делает ее более счастливой и менее зависимой от инстинктивной природы и всего физического мира.

Общее во всех больших религиозных формах заставляет подумать о том, что все они универсально построены, т.е. имеют единый источник и в сущности единые правила. Если спросить любого религиозного человека мира, что является для него самым святым, самым главным, он обычно скажет Источник всего мира и его души и тела, назвав это некоторым словом (звуковым символом). В этом все мы совершенно одинаковы. Что же различно? Тот звуковой символ. Но ведь и последователи даже одной и той же религии, если они говорят на разных языках, называют свой Идеал, Источник, разными звуковыми символами, при этом считаясь законными членами этой религии. Почему же люди считают обычно разные имена того Единого для всех Источника принципиально разделяющими их на группы, каждая из которых идет принципиально отличным путем к принципиально отличной цели? Я думаю, это есть следствие недоумения, и базируется оно на привычке, знакомстве только со своей формой, эмоциональной привязанности к привычно своему. Это, как большая любовь к своим родителям, в сравнении с чувством к любым другим родителям. Но, любой разумный человек не будет возражать, чтобы другие люди любили своих маму и папу больше чем маму и папу, которых любит он сам.

Индийский святой Рамакришна говорил: «Разные религии подобны разным лестницам, приставленным к огромному резервуару с водой. Последователь каждой, желая пить, карабкается по своей лестнице к воде, которую один называет словом вода , другой water , третий aqua и т.д. Это не меняет ни природы содержимого резервуара, ни природы жажды каждого стремящегося своим путем, ни универсальности самой субстанции, утоляющей жажду всех тех, кто достигнет ее и сумеет напиться”. Ценность любой и всякой религии и состоит в способности ее, как лестницы, доставить, идущего ею, к той Сущности. Какого цвета каждая такая лестница, с какой стороны приставлена к резервуару, и какого языка человек лезет по ней, не являются принципиальными. Спорят о таких вещах лишь те, кто не хочет пить, и потому к религии, как таковой, не имеет никакого отношения. Это люди, отвлеченные от религии, даже от своей собственной. Именно потому, что они отвлечены от религии, ведущей к Источнику, или единому для всех нас Богу, они и неспокойны, враждебны и полны заблуждений. Те же, кто желают напиться, а не спорить о частных особенностях в конструкции разных лестниц, просто пользуются своей лестницей, и понимают, что и другие люди делают лишь тоже самое. Это не раздражает истинно религиозных людей, понимающих и свои нужды и нужды других, и видящих в других своих братьев, а не врагов. Ведь даже в каждой религии утверждается, что все люди (а не только лишь все члены частной религии) имеют лишь один общий источник, одного Отца (или Мать). Называем же мы это часто по-разному только в следствии исторически территориальной изолированности и сформированности разных культур, в течение долгого времени существовавших без контактов с другими культурами или при малых таких контактах. Факт существования войн в истории человечества, не способствовал взаимному доверию людей разных культурных групп, но скорее формировал дух изолированности, приверженности исключительно своему и принижения позиции активного или потенциального врага. Все, связанное с таким политическим врагом, должно было рассматриваться, как враждебное. Все, что поддерживало силы врага, укрепляло его дух, развивало его умственные и иные способности, цементировало его общество, должно было рассматриваться, как опасное и вредное для других групп. Отсюда, от политического противостояния в истории, и возникла враждебность, а не из сущностного противоречия религиозных форм. Возникла и поддерживалась длительная иллюзия, а теперь все мы являемся ее жертвами.

Понятна и другая психологическая причина фанатизма. Религиозный фанатизм (сепаратизм) обычно подогревают люди пытающиеся использовать его в своих политических целях. Чтобы вести людей на войну, политический вождь хочет создать образ чужака, против которого нужно воевать. Чтобы собрать больше прихожан и укрепить свое влияние и повысить доход, жрец часто утверждает исключительную верность своей религиозной формы, и исключительную неверность любой другой. Он в этом не слуга Бога, а просто бизнесмен-конкурент. Всякими средствами такие бизнесмены пытаются опорочить своих конкурентов (жрецов иного культа) и их товары, подчеркнув при этом исключительную полезность своих товаров и добрую, надежную репутацию своей фирмы. Какое отношение все это имеет к Богу, нашему общему Источнику? Да никакого. Следует ли разумному человеку принимать все это всерьез? Пусть он решает сам. Что же действительно серьезно, что важно в любой религии и во всех? Я думаю, что важно само карабканье ближе к воде, всеми средствами, каждому из нас доступными. Едва ли стоит при этом отождествлять себя с конкретной лестницей, но скорее с тем, к чему она призвана нас поднимать, т.е. с нашей душевной, духовной природой. Поведение, которое наиболее выражает эту нашу природу, а не более низкую природу враждующих за кусок пищи животных, и определяет степень нашего успеха в своей религии. Тот же Рамакришна, подчеркивая человеческую психологию в религиозной практике, говорил: “Господи, я знаю, что Ты бесконечен и можешь предстать людям в любой приятной Тебе форме, однако мой лотосоглазый Рама ближе других Твоих форм моему сердцу”. Будет ли Господь судить такого скромного Своего поклонника, полного любви? Едва ли.

Смысл религии для каждой личности состоит в совершенствовании природы этой личности до степени, угодной Богу. Религия прежде всего - это личный контакт души и Бога. Все другое второстепенно или вообще не имеет никакого значения. Когда душу приходит учить Сам Бог, Учитель всех учителей, всем прочим надлежит скромно замолкнуть и не перебивать Его. Пока же человек не чувствует такого прямого контакта, он может прислушаться и к тому или иному религиозному учителю, с его той-или иной формой понимания Бога и души, а также и того, что следует делать человеку, чтобы заслужить милость Всевышнего и Его прямое вмешательство, после которого та или иная лестница уже не будет иметь для него никакого смысла, так как он уже будет плавать в сущности, к которой стремился всю свою жизнь, используя ту или иную лестницу. Нужно ли спорить, поносить другие пути, или их основателей, говорить: “Моя лестница лучше, мой плотник, ее сколотивший, лучше другого плотника!”, враждовать? Так нередко ведут себя неотесанные дети, в семье, где их плохо воспитывают. Но мы - дети одного Отца, и винить Его в плохом воспитании, скорее было бы Богохульстовом. Скорее всего, виноваты мы сами, закрывая глаза на все те знаки, которыми Отец хочет научить нас жить в мире и взаимоуважении, а не во вражде и взаимных оскорблениях, да еще при гордом заявлении, что нам только и известно правдиво и исчерпывающе все о Нем, тогда как все другие Его дети ни к чему, кроме грехов и заблуждений, не способны. Не кажется ли, что Хороший Отец Своих детей скорее всего пожурит и накажет нас за такую нескромность и за брань других наших братьев и сестер? Христос говорил: «Блаженны миротворцы!”, - а не гордые забияки, думающие, что только им все известно лучше всех.

VIII

Является ли представление об эквивалентных ортодоксиях подобной им ортодоксией?

В предыдущей главе предложена доктрина о универсальном элементе всех религий и его сущностной ценности, при том, что элемент противоречивости ортодоксий является следствием внешних условий и не определяет сущности никакой религии. Если это так, то у кого-то может возникнуть вопрос, а не считает ли автор этой доктрины и аналогично мыслящие, что они-то как раз и попали в яблочко, т.е. наконец-то выразили правильное мнение, а значит сами являются ортодоксами. Ответить на это можно так: автор этой статьи лишь надеется , что пришел к правильному мнению, но понимает, что не имеет права утверждать, что знает это наверняка. Он считает, что может оказаться и неправ, и поэтому оставляет этот вопрос открытым для обсуждения, а не призывает к вере в эту доктрину. Это для него есть лишь привлекательная гипотеза, которая вроде бы подтверждается рядом соображений и наблюдений. Может оказаться, однако что какие-то наблюдения и начнут противоречить доктрине, и тогда надо будет переосмыслить все это снова, задав вопрос: “А действительно ли то возможное противоречие, которое мы возможно будем наблюдать, является противоречием той доктрине? В каком именно смысле может существовать это гипотетическое противоречие, какое применение доктрины оно ограничивает или исключает и почему?” По закону разума любая доктрина открыта критике, т.е. беспристрастному и внимательному рассмотрению, а стало быть ему открыта и выше изложенная доктрина универсальности всех религий. Это отлично от ортодоксии, которая предпологает веру в правильность доктрины, независимо ни от чего. Автор принимает эту идею временно, потому, что она кажется очень непротиворечивой по отношению ко многим важным идеям, некоторые из которых были уже представлены в этой работе. Этот инструмент рассмотрения разных вер кажется более разумным и все-включающим, чем какая-либо ортодоксия, взятая в изоляции. Сама возможность сомнения в этой доктрине дает ей право утверждать себя, и критиковать другие доктрины , как возможно более слабые. Если те захотят спорить с ней, им нужно будет ответить на многие сложные вопросы, как например: “Если Бог является Отцом всех людей и любит их как отец более-менее одинаково, то почему же он учит их разным религиозным формам, принципиально отличным, одни из которых ведут их к истине, а другие к большему заблуждению? Почему людям, жившим до появления основателя некоей “верной” ортодоксии, которая противоречит “неверным”, знавшим о Боге, их общем Источнике, и стремившимся к Нему не дано было шанса делать это правильно этим самым общим им и любимым ими Богом? Чем объяснить аналогичность учений великих основателей, например относительно братской любви, милосердия, сострадания, помощи, преданности Высшему Идеалу...? Чем объяснить вообще сам факт наличия общего элемента в видимо разных верах, из которых только одна должна являться “правильной”?” Список подобных вопросов можно продолжать и продолжать. Ответить на каждый из них является бременем ортодокса, желающего утвердить свою ортодоксию не только лишь для себя самого, но и для мира. У автора же этой статьи, так как он не ортодокс, а философ, т.е. лишь желающий знать истину, а не тот кто считает, что она ему уже несомненно известна, позиция намного легче. Он может позволить себе слушать любого и всякого, кто сможет сказать хоть что-нибудь дельное обо всем этом, и учиться у всех, кто не противоречит по крайней мере сам себе и самой правде. Автор может учиться также из каждой ортодоксии тому самому элементу ее, который, как ему покажется, открывает нечно смысловое и дополняет картину о Бесконечном и Таинственном. Вспоминается индийская притча о слоне и слепых: Один слепой, потрогав хобот слона, сказал, что слон похож на большую змею. Другой, потрогав брюхо, сказал, что слон похож на бочку. Третий, потрогав хвост, сказал что слон это веревка. Четвертый, потрогав ногу, сказал, что слон похож на колонну. Кто же был прав? Не так же ли разные ортодоксии трактуют Бога? Не является ли внешнее противоречие их только видимостью, обязанной своим существованием ограниченности восприятия и способности описывать Бесконечного языком человеческим и его концепциями? Если в этом есть смысл, то мы действительно могли бы расширить свое “знание” о Боге, изучая все возможные концепции о нем, а следовательно оказаться ближе к истине, а не дальше от нее, после выхода из границ только лишь своей ортодоксии. Но так ли это? Может так, а может и не так. Поэтому такая позиция сама и не является ортодоксальной, хотя и может оказаться весьма правильной. Т.е. представление о слоне, как в чем-то подобным змее, в чем-то колонне, в чем-то бочке, а в чем-то веревке, может оказаться более правильной, чем какое либо одно из перечисленных “правильных” мнений о слоне. Проблема тогда будет в уточнении, где же, в каком же смысле слон есть то, а в чем он есть другое. Советы же каждой ортодоксии, как “наилучшим” образом ухаживать за слоном, тоже могут дополнить друг-друга и дать представление о том, когда пощекотать ему брюхо, когда омыть ноги, а когда предложить слону-хоботу бананы или охапку травы. Но допустимо ли такое иллюстративное сравнение? Может да, а может нет. Может в каком-то смысле да, а в другом нет. Вопрос этот автор оставляет открытым, желая поучиться сам от других, скорее, чем учить их. Однако учиться скорее всего он намерен используя разум, который применим к каждому возможному учителю и его учению универсально и непредвзято. Т.е., если какой-то учитель скажет, что слон это вервка, а я потрогав брюхо слона не смогу полностью с ним согласиться, факт того, наскольно прав каждый из нас будет установлен, при применении критерия разумного суждения и доступного каждому наблюдения. Если же какой-то учитель захочет просто громче повторить: “Слон это веревка, а не бочка!”, или если он ударит меня при этом и даже окажется значительно сильне физически, способным даже убить, или, если он героически убьет себя во славу “правильности” своего мнения о слоне-веревке, разум не сможет принять никакое из этих действий в качестве доказательства правильности той веры, того мнения.




10-09-2015, 21:45

Страницы: 1 2 3 4
Разделы сайта