Ричард Пайпс и его концепция исторического развития России

когда впервые был либерализован “патримониальный” строй, и тянувшийся вплоть до смерти Сталина в 1953 г., когда “контрреволюция”, возникшая среди советской элиты, стала подтачивать “неопатримониальный” коммунистический режим. Перестройка безоговорочно закончилась “катастройкой”, как ее окрестил Александр Зиновьев. Событие такого масштаба не имеет параллелей в западной истории. Никогда еще не бывало, чтобы столь обширная и супермощная империя рушилась в мирное время не от военного поражения, а исключительно по причинам внутреннего характера. Нам стоит только провести сравнение с падением германского, итальянского и японского режимов, вызванным второй мировой войной, или, разумеется , с концом старых режимов в России, Германии и Австрии в первую мировую войну, и мы увидим, насколько исключителен советский феномен.

Глава I. Беда России – чрезмерная имперская гордость

Россия одержима тем, чтобы ее признали "великой державой". Это стремление появилось у нее в XVII веке после завоевания Сибири, а особенно после победы в Великой Отечественной войне и успеха, связанного с полетом первого человека в космос.

По сути, ничего не стоит сделать вид, что вы признаете ее претензии на такой высокий статус, а также выказывать ей уважение и прислушиваться к ее пожеланиям. С этой точки зрения, последние замечания вице-президента Джо Байдена по поводу России в одном из газетных интервью были безответственными и вредными. "Россия должна сделать ряд очень сложных и просчитанных решений", - сказал он. – Ведь численность ее населения падает, экономика чахнет, а банковский сектор вряд ли сможет выстоять в ближайшие 15 лет".

Эти замечания неточны, но подобное публичное заявление не служит никакой иной цели, кроме унижения России. Тенденции, которые перечислил вице-президент, вероятно, сделают Россию более открытой для сотрудничества с Западом, считает Байден. Важно отметить, что, когда Государственный секретарь США попыталась быстро восстановить ущерб, нанесенный словами Байдена, "Известия", ведущая российская газета, с гордостью объявила в заголовке "Хиллари Клинтон признает Россию великой державой".

Влияние России на мировые дела никак не связано с ее экономической мощью или культурным развитием, а лишь с ее уникальным геополитическим положением. Она – не только крупнейшее в мире государство с самой длинной границей в мире, она доминирует на евразийском пространстве, непосредственно соприкасаясь с тремя основными регионами: Европой, а также Ближним и Дальним Востоком.

Это положение позволяет ей использовать преимущества тех кризисов, которые происходят в самых густонаселенных и стратегических районах земного шара. По этой причине она является и будет оставаться крупным игроком в мировой политике.

Опросы общественного мнения показывают, что большинство россиян жалеют о распаде Советского Союза и испытывают ностальгию по Сталину. Конечно, они скучают не по репрессиям, которые происходили при коммунизме, не по жалким условиям жизни, но по статусу их страны как силы, с которой приходится считаться, которую уважают и боятся. В нынешних условиях самый простой путь для достижения этой цели - сказать "нет" неоспоримой сверхдержаве, Соединенным Штатам Америки. Этим объясняется их отказ более эффективно бороться с Ираном, или их возмущение по поводу предложения Америки установить элементы ракетной обороны в Польше и Чешской Республике. Их средства массовой информации с удовольствием сообщают любые негативные новости о США, и особенно о долларе, который, согласно их предсказаниям, в скором времени совершенно обесценится (и это несмотря на то, что их центральный банк хранит американские ценные бумаги на сумму в 120 млрд. долл., что составляет 30% от всех валютных резервов).

Одно из вызывающих сожаление следствие одержимости статусом "великой державы" заключается в том, что это приводит к тому, что русские пренебрегают внутренними условиями в своей стране. Но именно здесь им еще многое предстоит сделать. Для начала: в экономике. Российская агрессия против Грузии дорого ей обошлась с точки зрения оттока капитала. Из-за падения мировых цен на энергоносители, которые составляют около 70% российского экспорта, этот самый экспорт в первом полугодии 2009 года сократился на 47%. Фондовый рынок, который испытал катастрофическое падение в 2008 году, восстановлен, и поддерживается устойчивость рубля, но валютные резервы тают, и будущее не выглядит многообещающим. Последние статистические данные свидетельствуют о том, что ВВП России в этом году упадет до 7%. Именно это побудило президента Дмитрия Медведева потребовать проведения крупной реструктуризации экономики России и положить конец ее зависимости от экспорта энергоносителей. "Россия должна двигаться вперед", - сказал он на встрече с лидерами парламентских партий, - но этого движения пока нет. Мы тянули время, и это ясно продемонстрировал кризис ... как только случился кризис, мы рухнули. И мы рухнули больше, чем многие другие страны".

Одним из основных препятствий для ведения бизнеса в России является тотальная коррупция. Поскольку правительство играет такую огромную роль в экономике страны, контролируя некоторые из ее наиболее важных ее секторов, мало, что можно сделать без подкупа чиновников. Недавнее исследование, проведенное министерством внутренних дел России, показало со всей очевидностью, что средний размер взятки в этом году увеличился почти втрое по сравнению с предыдущим годом, теперь это более 27.000 рублей или почти 1.000 долларов. Что еще хуже: предприятия не могут рассчитывать на суды при урегулировании своих претензий и споров, и лишь в крайних случаях прибегают к арбитражу.

Политическая ситуация может показаться иностранцам, воспитанным на западных ценностях, непостижимой. Демократические институты, хотя и не полностью подавленные, играют незначительную роль в ведении дел, определяемых ведущим идеологом режима, как "суверенная демократия". Действительно, президент Медведев публично заявил о своем несогласии с "парламентской демократией" на том основании, что она уничтожит Россию.

Одна единственная партия – "Единая Россия" - практически монополизирует власть при содействии со стороны коммунистов и нескольких более мелких сателлитов. Парламентские структуры принимают все законопроекты, представленные правительством. Телевидение - основной источник новостей для подавляющей части страны - монополизировано государством. Одинокая радиостанция и несколько газет с небольшим тиражом имеют возможность свободно выражать свое мнение, эта свобода дана им для того, чтобы заставить замолчать инакомыслящих интеллектуалов. И тем не менее, население в целом, кажется, не видит и не обращает внимания на эту политическую договоренность – их молчаливое согласие противоречит западной убежденности в том, что все люди жаждут права выбирать и направлять деятельность своего правительства.

Решение этой головоломки заключается в том, что в ходе 1000-летней истории их государственности, русские практически никогда не имели возможности избирать свое правительство или влиять на его действия. Как результат они стали совершенно деполитизированы. Они не видят того, какое позитивное влияние правительство может оказывать на их жизнь: они считают, что сами должны о себе заботиться. Да, они охотно принимают социальные услуги, если их предложат, как это было при советской власти, однако они их совсем не ждут. Они вряд ли чувствуют себя гражданами большой страны, но ограничивают свое внимание ближайшими родственниками и друзьями, а также той местностью, где они живут. Из опросов общественного мнения становится ясным: они считают демократии во всем мире чистой фикцией, и что правительства всех стран находятся в ведении жуликов, которые используют свои должности ради личного обогащения. Все, чего они требуют от властей, - это поддержание порядка. На вопрос, что более важно для них "порядок" или "свободы", жители Воронежской области подавляющим большинством высказались за "порядок". Более того, они связывают политическую свободу, то есть, демократию, с анархией и преступностью. Это объясняет, почему население в целом, за исключением хорошо образованного городского меньшинства, не выражает тревогу по поводу репрессий в отношении их политических прав.

Одним из аспектов синдрома "великой державы" является империализм. В 1991 году Россия потеряла империю, последнюю из остававшихся в мире, как и все свои колонии, ранее прикрываемые под видом "союзных республик", которые стали суверенными государствами. Этот имперский крах стал болезненным опытом, к последствиям которого большинство россиян все еще не могут привыкнуть.

Причина этого кроется в истории. Англия, Франция, Испания и другие европейские имперские державы создавали свою империю за границей и делали это уже после создания национального государства. В результате, они никогда не путали свои имперские владения с метрополией. Таким образом, отделение колоний они перенесли относительно просто. Совсем иное произошло с Россией. Здесь завоевание империи происходило одновременно с формированием национального государства. Кроме того, не было океана, отделяющего его от колоний. В результате распад империи вызвал путаницу в чувстве национальной идентичности русских. Они с большим трудом признали, что Украина, историческая колыбель их государства, в настоящее время является суверенной республикой, и даже мечтают о том дне, когда она воссоединится с Матерью-Россией.

Чуть менее трудно для них было признать суверенный статус Грузии, небольшого государства, которое находилось в составе России чуть более двух столетий. Имперский комплекс оказывает значительное влияние на российскую внешнюю политику.

Эти имперские амбиции получили новое выражение в законе, который президент Медведев представил на рассмотрение парламента в середине августа. В нем пересматривается ныне существующий закон об обороне, который разрешает российским военным действовать только в случае внешней агрессии. Новый закон позволит им действовать также, "чтобы не допустить или предотвратить агрессию против другого государства" и "для защиты граждан Российской Федерации за рубежом". Легко видеть, какие конфликты могут быть спровоцированы на основании этого закона, который позволил бы российским войскам вмешиваться в дела за пределами своих границ.

Как же можно общаться с таким сложным и весомым соседом, который может натворить много бед, если станет действительно буйным? Мне кажется, что иностранные державы должны относиться к России на двух разных уровнях: на одном принимать во внимание ее чувства, на другом – отвечать на ее агрессивность.

Мы правы, когда усиленно возражаем против того, чтобы Россия рассматривала свои бывшие колониальные владения не как суверенные государства, а как зависимые страны, находящиеся "в зоне ее привилегированного влияния". Несмотря на это, мы должны учитывать и ее чувствительность к продвижению западных вооруженных сил слишком близко к ее границам. Правительство России и большинство ее граждан считают НАТО враждебным альянсом. Следовательно, надо быть крайне осторожными и избегать любых мер, создающих впечатление, что мы якобы пытаемся военными действиями "окружить" Российскую Федерацию.

В конце концов, мы американцы, с нашей доктрины Монро и бурной реакцией на проникновение российских войск на Кубу или любой другой регион американского континента, должны хорошо понимать реакцию Москвы на инициативы НАТО вдоль ее границ. При этом должна существовать грань между мягкими манерами и суровыми реалиями политики. Мы не должны уступать в России в ее отношении к странам "ближнего зарубежья", как к своим сателлитам, и мы действовали правильно, выступив против прошлогоднего вторжения в Грузию. Мы не должны допустить, чтобы Москва имела возможность налагать вето на планируемую установку частей нашей системы ПРО в Польше и Чешской Республике, а руководствоваться исключительно согласием правительств этих стран с целью защиты нас от будущей иранской угрозы. Эти перехватчики и РЛС не представляют ни малейшей угрозы для России, как это публично подтвердил российский генерал Владимир Дворкин, который долгое время служил в войсках стратегического назначения. Единственная причина возражений Москвы заключается в том, что она считает Польшу и Чехию странами, находящимися в "сфере своего влияния".

Сегодня россияне дезориентированы: они совершенно не знают, кто они и где находятся. Они - не европейцы: это подтверждается опросами общественного мнения, проводимыми среди российских граждан. На вопрос "Считаете ли вы себя европейцем?", большинство - 56% - ответили "практически никогда". Но поскольку и азиатами они явно не являются, они находятся как в подвешенном психологическом состоянии, изолированными от остального мира и не определившимися, какую именно модель принять для себя. Они пытаются преодолеть эту путаницу путем жестких заявлений и жестких действий. По этой причине западные державы должны проявлять терпение, чтобы убедить россиян, что те принадлежат Западу и им следует принять западные институты и ценности: демократию, многопартийную систему, верховенство закона, свободу слова и прессы, уважение к частной собственности. Это будет болезненный процесс, особенно в том случае, если российское правительство откажется сотрудничать. Однако, в долгосрочной перспективе это единственный способ обуздать агрессивность России и интегрировать ее в мировое сообщество.

Глава II. Русский консерватизм

Известность Пайпсу принесли труды, посвященные русской дореволюционной интеллигенции, однако из предисловия к его новой книге мы узнаем, что изначально американского историка интересовали как раз антиподы радикальной интеллигенции — консервативные мыслители, представители «охранительного лагеря», защищавшие монархию, самодержавие и православие. В общем, те самые идеологи, на воззрения которых опирается большая часть господствующих политических доктрин в современной (по недоразумению республиканской) России. Различные варианты этого авторитарного консерватизма мы находим повсюду — от либеральных экономистов, призывающих провести модернизацию страны путем подавления отсталого и не понимающего прогрессивных начинаний народа, до дремучих националистах, мечтающих о возврате в Средневековье, от просвещенных функционеров президентской администрации до толпящихся в церковных приделах лидеров «коммунистической» партии.

В такой ситуации желание историка обратиться к истокам русского консерватизма вполне понятно. Другое дело, что массовое применение отнюдь не обязательно свидетельствует о достоинствах той или иной идейной традиции. И изучение истории идей отнюдь не равнозначно некритичному повторению всех формул и доктрин, которыми идеологи обосновывают собственное значение.

На первых же страницах книги Пайпс, перечисляя консервативных российских мыслителей, заявляет, что их идейное значение остается явно недооцененным в отличие от представителей прогрессистского лагеря. Действительно, русским консерваторам XIX века посвящено куда меньше исследований (как за рубежом, так и на родине) по сравнению с мыслителями критического направления. Однако подобный разрыв далеко не случаен. Он отражает простой и очевидный факт: критическое направление русской общественной мысли оказало гораздо большее влияние на интеллектуальную и политическую историю, нежели апологетика самодержавия. Причем не только на историю российскую. Если, например, Герцен и остается фигурой малоизвестной за пределами России (и в этом отношении, действительно, недооцененной), то Бакунин, Кропоткин, Плеханов, не говоря уже о Ленине, находились в центре идейных дебатов всей Европы на протяжении большей части ХХ века. Сетовать на то, что радикалы и критики старого режима вызывают больший интерес в России и за ее пределами, чем защитники этого режима, так же бесперспективно, как и удивляться тому, что во Франции просветителям Вольтеру, Дидро, Руссо или Монтескье уделяют больше внимания, нежели клерикальным публицистам и придворным апологетам абсолютизма, пытавшимся с ними полемизировать.

Это, впрочем, не главная проблема с работой американского историка. В конце концов, всякий автор, занимающийся той или иной темой, склонен подчеркивать ее значимость. Куда больше вопросов вызывает общая концепция книги, заявленная уже на первых же страницах.

Подзаголовок книги «A Study in Political Culture» (исследование политической культуры) подразумевает широкую перспективу, в которой находят свое место не только консерваторы, но и другие идейные течения. По мнению Пайпса, значение русского консерватизма определяется, прежде всего, тем, что Россия — вообще страна изначально авторитарная, чуждая свободе и демократии по самой своей природе. А попытки «прививки» западных идей свободы (это принципиально для подхода автора: идеи свободы и демократии являются исключительной собственностью Запада) неизбежно проваливались. Понятно, что европейцам интересны в России те идеологи и мыслители, которые находились в рамках их собственной либеральной или радикальной традиции, но самим русским нужно другое: твердая рука, жесткий контроль и отеческое покровительство сильной власти. Общий вывод работы достаточно банален: «Слабость российского общества вела к неминуемому росту и укреплению самодержавной власти». Вряд ли кто-то станет с этим спорить, особенно применительно к XVIII и XIX веку. Вопрос не в том, что русское «общество» или, точнее, «гражданское общество» было слабо, а в том, почему оно было слабо, несмотря на отчаянные старания как власти, так и элиты копировать западные модели совершенно во всем, кроме представительной демократии, которая и на Западе появилась не сразу, а была порождена (согласно господствующей теории) именно теми институтами, которые Россия копировала. Ведь даже знаменитая русская бюрократия с ее постоянным вмешательством во все стороны жизни заимствована нами не у китайцев, а у французов и немцев.

Историческая аргументация Пайпса сводится к простой ссылке на то, что за каждым периодом реформ и демократических попыток следовала реакция, уничтожавшая большую часть передовых начинаний: после либеральных поползновений Александра I — полицейский режим Николая I, после «Великих реформ» 1860-х годов — консерватизм Александра III, после революционных потрясений начала ХХ века — режим Сталина. Ну и теперь, после замечательных либеральных реформ 1990-х годов — «управляемая демократия» В.В. Путина.

Насколько подобные явления могут быть поставлены в один ряд? Речь идет об очень разных эпохах, ставивших совершенно разные вопросы. Но даже признав существование подобного цикла, можно с таким же основанием сделать выводы прямо противоположные. Прогресс налицо: в области гражданских свобод Путин


29-04-2015, 05:08


Страницы: 1 2 3
Разделы сайта