Онтологический статус идеологии в современности
А. В. Логинов
Мой главный тезис будет заключаться в том, что в современных социальных теориях возможен существенный методологический сдвиг, позволяющий рассматривать идеологию не столько в терминах «ложного сознания», т. е. как эпистемологическую проблему, сколько в качестве структуры, ответственной за социальное воспроизводство. Это не означает, что идеология вообще не должна быть предметом социальной гносеологии: в конце концов, речь будет идти о представлениях людей о социальном мире. Другое дело, вопрос, который мне хотелось бы сделать центральным, — это вопрос о средствах, позволяющих людям согласованно воспроизводить свой социальный мир при условии, что представление людей о мире уже есть практика его воспроизведения, уже есть часть социального мира. Поэтому я попробую отойти от определенной традиции внутри гносеологии и определенной онтологической схемы, для которых характерно оценивать коллективные представления по степени соответствия объекту, а само общество рассматривать как онтологическую данность. Я?начну с того, что постараюсь дедуцировать из социологических дилемм основные позиции по поводу двух важнейших для социального представления координат (социальное пространство и социальное время) и попытаюсь совместить эти позиции с социальной типологией. Затем я подробнее остановлюсь на проблеме определения идеологии, а также приведу в качестве примера «социально-онтологического прочтения» идеологии теорию А. Гоулднера. Третий раздел статьи будет представлять собой попытку расшифровки механизма работы идеологических систем за счет описания идеологии в качестве схемы и структуры социального воспроизводства. В заключение я попытаюсь использовать «широкое» определение идеологии для того, чтобы наметить дальнейшие перспективы исследования.
Социологические дилеммы и социальная типология
Спор о социальных времени и пространстве можно проиллюстрировать за счет двух основных социологических дилемм. Первая дилемма связана с ответами на вопрос об онтологическом статусе социальных пространства и времени. Проблема в том, что можно найти достаточное количество аргументов как в пользу тезиса об автономности социального пространства и социального времени от самих людей (первое есть готовая область действия людей, второе задает им последовательность практик), так и в пользу утверждения о том, что социальное пространство и время не более чем априорные формы для упорядочения социального опыта и реальны только в голове индивида. Вторая дилемма заключается в ответе на вопрос о способе воспроизводства характеристик, присущих социальному времени и пространству. В случае объективизма тяжесть воспроизводства социальных метрик будет лежать на самой деиндивидуализированной социальной системе, к культуре которой люди должны приспособиться, а нормы и правила — впитать, усвоить в процессе социализации. В том случае если мы выбираем субъективизм, мы должны признать именно за людьми свойство генерировать и мистическим образом согласовывать свои представления о времени и пространстве, общество в этом случае — онтологическая пустышка; в лучшем случае — объективированное согласие индивидов по поводу условий их совместного существования.
Очевидно, что онтологическая и функциональная дилеммы взаимосвязаны; более того, определенного рода социальная политика будет напрямую подчинена и даже детерминирована теми ответами, которые будут выбраны на уровне теории: в первом случае мы должны инвестировать все имеющиеся средства в поддержание «институтов культуры как таковых», внешних и отчасти фетишизированных социальных машин, ответственных за успешную социализацию. Во втором случае на первый план выходит мотив, связанный с «человеческим капиталом», вложением средств в бесконечный «личностный рост» и «обмены мнениями», поскольку именно люди выступают в этой модели источниками и катализаторами социального. Также очевидны и трудности, связанные с последовательной и жесткой приверженностью одной из линий аргументации: в случае объективизма неминуем вопрос о причинах и роли социальных изменений, в случае субъективизма — вопрос о средствах согласования индивидуальных мировоззренческих перспектив. Я намеренно не упоминаю сейчас о промежуточных позициях — теории структурации Э. Гидденса, теории габитуса П. Бурдье, других попытках так или иначе разрешить классические социологические дилеммы. Н. Элиас тонко подметил, что многое, если не все, зависит от точки зрения: «Люди, которых рассматривают, все время одни и те же; но при одном положении линзы их видят как индивидов, при другом — как малые или большие общественные объединения» [9, 125–126].
Тезис, который я попытаюсь развернуть, заключается в том, что все научные позиции верны в той мере, в какой они позволяют людям согласовывать и оправдывать свои практики социального воспроизводства на том или ином этапе истории. Я полагаю, что «положение линзы», т. е. выбор внутри указанных выше дилемм, в свою очередь, связан с типами обществ. На данный момент одной из самых распространенных типологий общественного развития в?российском обществознании остается типология Д. Белла [2].
По Беллу, для аналитических целей мы можем подразделить общества на доиндустриальные, индустриальные и постиндустриальные и противопоставить их в различных аспектах. Согласно автору это будут идеальные типы, но цель такой конструкции — показать существенные различия, поскольку «существуют качественно отличные осевые принципы, вокруг которых сконцентрированы институциональные и организационные атрибуты того или иного социума» [Там же, 175]. Так, доиндустриальное общество организовано вокруг взаимодействия с природой: ресурсы обеспечиваются добывающими отраслями промышленности, а общество подчиняется законам снижающейся отдачи и низкой производительности. Доиндустриальное общество жестко структурировано и территориально замкнуто, культура в нем ориентирована на воспроизведение традиционных схем деятельности, согласованность последней достигается за счет тотальности государственных форм контроля. Фактически речь идет о традиции в качестве основной идеологической ценности, легитимирующей схемы социального воспроизводства. Индустриальное общество — это взаимодействие с преобразованной природой, общество, в котором возрастает горизонтальная и вертикальная мобильность людей, формируются гражданские институты, а политика отделяется от государства. Монополия традиции разрушается, и в?обществах того типа речь начинает идти об идеологиях как конкурирующих проектах социальных изменений. Постиндустриальное общество основано на «игре между людьми», в которой на фоне машинной технологии поднимается технология интеллектуальная, основанная на информации, растет влияние науки на политику.
Белл, говоря о переходе от одного типа общества к другому, выделяет ряд сдвигов в структуре и логике их воспроизводства [Там же, 158–160] и суммирует: «Три компонента этих перемен можно описать следующим образом: в?экономике имеет место сдвиг от обрабатывающих отраслей к сфере услуг; в?технологии утверждается ведущая роль основанных на науке отраслей промышленности; в социологическом измерении формируются новые технократические элиты и возникает новый принцип стратификации. С этих позиций можно сделать шаг назад и сказать, что постиндустриальное общество означает появление новых осевых структур и новых осевых принципов: переход от товаропроизводящего общества к информационному обществу, или обществу знаний, а в самих формах производимых знаний — сдвиг по оси абстракции от эмпиризма, или метода проб и ошибок, к теории и кодификации теоретического знания ради управления потоком нововведений и формулирования политики» [2, 661].
Однако постиндустриальное общество неизбежно наталкивается на ряд проблем: наука, становясь инстанцией, формулирующей политические перспективы, неизбежно бюрократизируется и возникает опасность потери субъекта политических решений; сдвиги в социальной структуре и новая стратификация общества требуют пересмотра теорий меритократии и равенства; рост объема информации, который необходимо перерабатывать, и количества доступных благ, чье функциональное состояние необходимо поддерживать, порождает дефицит времени у людей, а ускоряющиеся темпы жизни обесценивают контакты и отношения, которые становятся все более обезличенными.
Но самой главной проблемой, согласно Беллу, становится следующее: в западном обществе на протяжении последних ста лет нарастает разделенность социальной структуры (экономики, технологии и системы занятости) и культуры (символического выражения смыслов), каждая из которых определяется своим осевым принципом. Социальная структура уходит корнями в функциональную рациональность и эффективность, а культура — в антиномичное оправдание развития личности. «В постиндустриальном обществе разделенность культуры и социальной структуры способна углубиться… Политическая сущность возникающего постиндустриального общества носит коммунальный характер в той мере, в какой его социальные цели и приоритеты, а также национальная политика направлены на реализацию определенных целей… Важнейшей проблемой коммунального общества является вопрос о том, существует ли единая система ценностей, которая может управлять выработкой политических решений» [Там же, 651–655]. Социальная структура будет тяготеть к унификации и объективности, представляя собой «правила игры в общество» для разных людей, т. е. к «обществу без индивидов», а культурное воспроизводство все более будет уходить в?схемы личной деятельности конкретных людей 1/
Сам Белл видит дальнейший ресурс развития общества именно в способностях самих людей: «Люди в своем воображении всегда будут стремиться сделать общество произведением искусства; таково содержание идеала. Принимая во внимание задачи, которые должны быть решены для достижения этой цели, вполне достаточно заняться трезвым конструированием социальной реальности» [Там же, 655].
Мы можем эксплицировать социологические дилеммы на схему Белла и упорядочить во времени модели, совмещая выбор (решение) внутри дилемм с?тем или иным типом обществ. Первый этап (условное преобладание объективизма) можно отнести к доиндустриальному и частично индустриальному типу обществ. На этом этапе согласованность социальных перспектив во времени и «объективистское» понимание социального пространства достигались либо за счет включенности человеческих действий в природные циклы, либо (начиная с эпохи Нового времени) общество «внутри себя» находило стабильную, мощную, развивающуюся по прогнозируемым законам квазиавтономную систему?— промышленность, которая впоследствии фетишизировалась (К. Маркс) и определяла представления людей о социальном времени и пространстве («большая» жизнь больших заводов и градообразующихпредприятий). В обоих случаях социальные координаты понимались и понимаются как заданные — менялось название и положение инстанций , « ответственных » за такое восприятие .
Позднее индустриальное общество в большей степени тяготеет к субъективизму, — после Великой депрессии в США не учитывать «человеческий капитал» представляется по меньшей мере непродуктивным; однако переход к модели, в которой и пространство, и время полностью воспроизводятся людьми, зависят от них, до сих пор до конца не осуществлен. «Можно говорить не о социальном хронотопе, а о повседневной топохронии , в которой временные определения либо погружены в пространственные, либо дистанцированы от них» [4, 6–7]. Это означает, на мой взгляд, что промежуточной моделью социального хронотопа, адекватной для позднего индустриального общества, будет модель, в которой люди «отвечают» за время, но «тратят» его на воспроизводство все той же «внешним образом» понимаемой пространственной матрицы. Логичное продолжение «поворота к человеку» — конструирование социальной реальности — начинает приобретать в глазах сторонников пространственного порядка признаки хаоса, поскольку следующий шаг связан с тем, что именно постиндустриальное общество становится способным на «субъективизм различия», т. е. отказывается описывать человеческий капитал как капитал одинаковых способностей и ресурсов по аналогии с вычисляемой и стандартизованной мощностью машин. Топохрония , ставшая привычным мировоззренческим ориентиром, подготавливает почву для описания ключевой проблемы постиндустриального общества как проблемы расхождения социальной структуры и культуры (Д. Белл), так как это общество «не в состоянии обеспечить трансцендентальную этику» (стандартизировать человеческий капитал и схемы его применения) в условиях, когда антропологические и социально-онтологические допущения о природе человека поставлены под вопрос.
Надо отметить, что каждый этап получал свое идеологическое подкрепление — от идеи о природном «порядке вещей» до общества потребления (люди потребляют вещи так же, как машины — топливо, чтобы обеспечить условия для дальнейшего воспроизводства и потребления) и вплоть до современной идеи об обществе несоизмеримых ценностей, тотального различия и концепте modus vivendi в качестве альтернативы универсалистским моральным и политическим проектам (Д. Грей). При том что в реальности именно и только люди всегда воспроизводили социальное пространство и время, последовательность и перспектива действий людей были согласованы, а их смысл и автореференция сформулированы, легитимированы, «настроены» различными идеологиями. Возможно, сравнение этапов по какой-либо нормативной или эпистемологической шкале тоже будет идеологическим — критерии для оценки сами являются «внутренним продуктом» исторической ситуации. Поскольку идеология «нагружает» социальную перспективу нормами и задает систему для отсчета и интерпретации времени, постольку решение проблем, связанных с формулированием связного представления о социальном времени-пространстве напрямую зависит и зависело от выбора идеологических приоритетов. В этом смысле идеология является предметом онтологического анализа. Этот тезис нуждается в пояснении и дополнительной аргументации.
Идеология: проблема определения
Идеология в современном российском дискурсе в силу целого ряда причин остается весьма популярным словом. Впрочем, сам по себе факт популярности еще не гарантирует, что на уровне теоретической рефлексии мы можем однозначно и четко описать границы этого знакомого и интуитивно понятного феномена. Объем и содержание понятия и, как следствие, отношение к идеологии менялись и меняются в зависимости от политического контекста, теоретических рамок и философских допущений, которые исследователь выбирает в качестве системы отсчета, а также общих тенденций внутри целой традиции изучения этого социального феномена — теории идеологии. Так, например, один из современных исследователей приводит ряд определений идеологии, пытаясь показать все разнообразие значений (список приводится в сокращенном виде):
1.Процесс производства значений, знаков и ценностей в социальной жизни.
2.Совокупность идей, характерных для определенной социальной группы или класса.
3.Идеи, легитимирующие власть.
4.Систематически искаженная (властью) коммуникация.
5.Формы мышления, определенные социальными интересами.
6.Ложное сознание.
7.Социально необходимая иллюзия.
8.Средство, которым социальные акторы придают смысл своему миру.
9.Смешение лингвистической и феноменологической реальностей.
10.Средство натурализации социальной реальности [10, 1–2].
Конечно, трудно говорить о каком-либо исчерпывающем определении из списка: так, «процесс производства значений и ценностей» по объему почти приближен к понятию «культура», а потому мало что говорит о специфике собственно идеологии; «ложное сознание» и «социально необходимая иллюзия» напрямую отсылают к эпистемологическим корням, но подразумевают разную «этику» в работе с идеологиями, тогда как «идеи, легитимирующие власть», могут и не быть ложными; «средство натурализации социальной реальности» оставляет без ответа вопрос о необходимости натурализации послед-ней и т. д. Сам Терри Иглтон в качестве стратегии определения предлагает постепенное «наведение резкости» и говорит о шести различных уровнях определения идеологии. Другие исследователи этого феномена (Р. Гесс, Д. Томпсон и др.) предлагают ввести различие между дескриптивным, негативным и позитивным определениями термина. В дескриптивном смысле идеология предстает относительно хорошо систематизированным рядом категорий, которые обеспечивают «рамки» для убеждений, мотиваций и поведения индивидов (Р. Гесс). Позитивное определение закрепляет за ней лишь способность «вдохновлять» группу или класс на проведение в жизнь политических интересов, которые могут быть расценены как желательные для социального целого.
Очевидно, что и нейтральное, и позитивное определения остаются слишком широкими: задача спецификации идеологии в исторической ретроспективе чаще решалась за счет привлечения социальной критики и формирования спектра «негативных» (в теории Д. Томпсона — критических) концепций: «Идеология в негативном аспекте… вызывает упрек либо в том, что она порождает массовую социальную иллюзию, либо в том, что извлекает из истинных идей “неприятный” эффект, либо потому что она сама вырастает из явно недостойной мотивации» [11, 21]. Именно поэтому «…критическая концепция связывает анализ идеологии с задачей критики последней» [14, 4].
Итак, долгое время термин специфицировался, а сам феномен (идеология) локализовывался преимущественно за счет эпистемологических ресурсов. Классическая схема, позволявшая специфицировать идеологию таким образом, в?упрощенном виде заключалась в указании на то, что идеология, как «политическое мировоззрение» групп, не просто систематизирует классовый (частный) интерес, но выражает его в форме всеобщего интереса, т. е. позиционирует себя как полное и единственно истинное знание о социальной реальности, тем самым с неизбежностью искажая подлинную картину социальной реальности в?нужном для себя русле. Критика могла вестись по двум направлениям: как в?указании на внутреннюю несостоятельность самих идей (несоответствие реальному положению дел), так и в обратном «пристегивании» идеологии к?«носителю», т. е. в прояснении того, кому выгодно такое «искаженное представление» о социальном целом (социология знания и марксизм). В последнем случае необходимо было найти социального субъекта, чье местов социальном пространстве и чье переживание социального времени подготавливали именно такую объективацию локального социального (экономического, национального) интереса в форме интереса всеобщего. Очевидно, что для этого сами социальные условия нужно представить как внешнюю для человека систему координат, которая его определяет и по поводу которой он может иметь истинные или ложные идеи. Какие альтернативы «негативным» концепциям можно предложить?
В качестве одной из стратегий ответа рассмотрим теорию А. Гоулднера. Согласно Гоулднеру специфику идеологии следует искать не в области групповых интересов, а в самом режиме обоснования политических проектов. Автор связывает возникновение как социальных наук, так и идеологии с ростом научного знания в целом и закатом более ранних традиций легитимации социального воспроизводства в частности. Хотя идеология и социальные науки развиваются в дальнейшем (что имеет свои основания) в оппозиции друг к другу, они возникают в связи с коллапсом «старых режимов» (old regimes) и основанных ими систем авторитетов. И идеология, и социальные науки являются современными символическими системами, возникшими на волне «детрадиционализации» общества и коммуникации.
Традиционное общество, по Гоулднеру, позволяло иметь людям только ограниченный и фиксированный набор высказываний и утверждений, уже известных и легитимированных инстанцией Прошлого (Old) и того, Что-уже-Было (What–Has–Been). Более того, сами способы обоснования высказываний тоже были ограничены, — типичным было обращение к авторитету социальной позиции говорящего [12]. Радикальная трансформация традиционного общества влечет за собой появление новых типов высказываний и новых способов их обоснования, новых интерпретаций социальной
11-09-2015, 00:47